Турал Исмаилов: балабан, лютня и высокие чувства

Удивительный ансамбль Anima Shirvani специализируется на исполнении старинной азербайджанской музыки в сочетании с европейским барокко. Журнал «Баку» расспросил его создателя музыканта Турала Исмаилова о том, как налаживать мосты между совершенно разными звуковыми мирами.

БАКУ: С чего началась история Anima Shirvani?

Турал Исмаилов: В 2002 году я окончил Бакинскую консерваторию и приехал в Германию, мечтая стать тромбонистом в симфоническом оркестре. У меня была цель попасть в классный немецкий оркестр, и я ее довольно быстро достиг – получил место в Гамбургском симфоническом. Но, оказавшись там, я внезапно обнаружил, что это не так классно, как мне казалось.

БАКУ: В каком смысле?

Т.И.: Музыкальная часть работы – это чудо. Играешь красивую музыку в крутых местах – чего еще желать? Но есть еще вопрос коммуникации, общения между людьми, и в некоторых оркестрах с этим просто катастрофа. Я вдруг понял, что провести так следующие 40 лет не хочу. И тут подвернулась возможность поступить на кафедру старинной музыки в Бремене, то есть поменять специализацию – перейти на историческое исполнительство. Я попал к выдающемуся музыканту Виму Бекю, специалисту в этой области, руководителю ансамбля Oltremontano из Антверпена. С тех пор я работаю с такими выдающимися музыкантами, как Жорди Саваль, Филипп Херевеге, выступаю с концертами по Европе.

БАКУ: Получается, вы перешли с обычного тромбона на барочный. Насколько это сложно?

Т.И.: Очень сложно. Совсем другие принципы и идеология исполнения, другая функция инструмента. В XVI веке тромбон использовался преимущественно в церкви и заменял женский голос. Женщинам ведь не разрешалось петь в церкви. Тромбон звучал в ансамбле с корнетами, их еще называют цинками, – в общем, его задача – петь. В симфоническом оркестре задача тромбона вообще другая. Симфонический тромбонист играет вертикально: аккорды, в группе. А старинную музыку тромбонист играет горизонтально: поет фактически, как это делает вокалист.

Я еще довольно долго играл в гамбургских мюзиклах: в «Короле Льве», «Аладдине». И так попал в атмосферу гамбургской джазовой сцены, приобрел опыт, сделал огромный круг и в конце концов вернулся к своим корням – к азербайджанской народной музыке, мугаму. Много лет я искал способ соединить восточную и западную музыку. И однажды наткнулся на «Западно-восточный диван» Гете (поэтический цикл на ориентальную тему, созданный в 1814–1819 годах. – БАКУ). Вообще читать Гете в оригинале не очень просто, но этот цикл совершенно уникальный. Я бы сравнил его с Насими, Низами – он как-то перенял этот восточный стиль. В общем, я решил сделать концертную программу, основанную на этих стихах.

Но как ее сделать, чтобы получился не каламбур, а что-то стоящее? Я очень долго искал точки пересечения нашей музыки и европейской. Результатом стал ансамбль Anima Shirvani. Anima – это «душа», а Ширван – старинное государство, предшественник Азербайджана. Шемаха, Баку – эти города исторически были частью Ширвана. Шемаха нам особенно важна, потому что наша концертная программа основана на многолетней экспедиции, которая в 1635 году отправилась с севера Германии, из города Шлезвиг, через Москву в Исфахан. Писатель Адам Олеарий описал это путешествие, и одной из остановок была как раз Шемаха – европейские музыканты играли для хана в этом городе. То есть мы точно знаем, что в 1638 году в Шемахе впервые прозвучал инструмент виола да гамба.

«Работа музыканта – это постоянная коммуникация. Именно диалог лежит в основе всего, что мы делаем в ансамбле»

БАКУ: А известно, что именно они играли?

Т.И.: Конкретный репертуар не описан. Но это раннее барокко, XVI–XVII века. Скорее всего, играли [немецкого композитора XVII века] Михаэля Преториуса. Почти наверняка [английских барочных композиторов] Джона Дауленда и Уильяма Берда, потому что они оба работали в Шлезвиге. В ансамбле были виола да гамба, мужской дескант, теорба или лютня. И явно был какой-то диалог между восточными и западными музыкантами: сохранилось описание, как местные встречали экспедицию, играя на зурне и ударных.

Мы занимаемся тем же самым – создаем диалог между Западом и Востоком. Я, конечно, еще много думал про интеграцию людей восточной культуры в культуру Запада. Я выходец из Азербайджана, живу здесь давно и замечаю, как это сложно: свои ищут своих, замыкаются в диаспоре, коммуникации с западной культурой нет. Вот как, например, пригласить турка в протестантскую церковь, что ему там делать? На День Реформации, одного из главных религиозных праздников в Германии мы играли концерт в Гамбургской Церкви, Святого Якоба, и это было поразительное зрелище – нас слушали персы и турки в одной из самых больших церквей города. Что мусульмане в принципе там оказались – большая редкость. Но у нас получилось.

Связи найдутся везде

БАКУ: У вас в составе в основном немецкие музыканты?

Т.И.: У нас мультикультурный состав. На балабане играет турок из Стамбула. Лютнист наполовину испанец, наполовину мексиканец. На гамбе играет венгр. И только ударник – немец. Но нам, в сущности, неважно, кто откуда, главное, чтобы был контакт между музыкантами.

БАКУ: А чем занимается балабанист за пределами вашего ансамбля?

Т.И.: Он мультиинструменталист: играет на саксофоне, сазе, кавале, сочиняет электронную музыку. Но балабан и кавал – это его корни, его культура, которую он привез в Берлин.

БАКУ: Как вы находили точки пересечения между барочной музыкой и мугамом?

Т.И.: Музыка невероятно сильно влияет на эмоции человека. Можно, к примеру, поискать в обеих культурах музыку, связанную с понятием «любовь». Скажем, мы играем мугам «Баяты-шираз» – это мугам безупречной любви: к родине, маме, отцу… А у [испанского барочного композитора XVI века] Диего Ортиса есть сочинение, тоже связанное с безграничной любовью. Получился диалог между двумя произведениями.

БАКУ: Мне казалось, что «Баяты-шираз» – в первую очередь про грусть.

Т.И.: Грусть же может быть по разному поводу, да? Любовь тоже может вызвать грустные воспоминания. Безответная любовь – тем более: настолько сильное чувство, что невозможно сдержать слезы. Конечно, ассоциации у каждого слушателя возникают свои: кто-то вспоминает разбитое сердце, кто-то – потерю близкого человека. Но все это эмоции очень высокого накала.

Дениз Махир Картал, балабан

БАКУ: Барочная культура основана на теории аффектов, и, наверное, здесь довольно легко найти параллели с мугамом – с каждым из них ассоциируется своя эмоция.

Т.И.: Конечно. Каждый мугам вызывает определенные чувства. Мугам любви – это «Сегях». Задумчивости – мугам «Шур». Радости – «Раст-магур». В старинной европейской музыке тоже есть эти связи. Скажем, Клаудио Монтеверди очень четко выражал своей музыкой то, что было в тексте, иногда это буквальные ассоциации. Если музыка хроматически идет вниз – это про меланхолию или печаль. Если речь о смерти, в произведении сталкиваются диссонансы. Очень интенсивная и филигранная работа. Все это можно проследить в сочинениях XVI–XVII веков и позже, в музыке времен Баха. И дальше тоже: в основе музыки Мендельсона или Брамса все равно ренессансные находки, прежде всего фламандская полифония. Так что связи, если поискать, найдутся везде.

БАКУ: Еще одна возможная точка пересечения – микротональность. Ее много в восточной музыке, но и в барочной, до изобретения равномерной темперации, она еще присутствовала: энгармонизмы, 17-тоновые клавесины…

Т.И.: Конечно. Вся система мугамов на них построена. Четверть тона используется и в османской музыке, и в персидской, и в индийских рагах, конечно. Были даже европейские музыканты, которые пытались на основе микротональности построить новые системы и лады. Например, Пьетро делла Валле (итальянский дипломат, путешественник и музыкант-любитель XVI века, побывавший в Османской империи, Персии и Индии. – БАКУ). Вернувшись из своих странствий, он пытался придумать новый способ сочинять музыку. Но у него ничего не вышло: идеи Монтеверди, появившиеся в то же время, были настолько яркими, сильными, наглыми, что затмили все остальное. Монтеверди, по сути, создал всю барочную музыку.

Домэн Маринчич, виола дагамба

БАКУ: А есть в барочной европейской и восточной музыке вещи просто похожие? Или это совсем разные музыкальные вселенные?

Т.И.: Конечно, есть. В итальянском барокко можно услышать много нюансов на основе османской ритмики, вообще музыки этого региона. Ломаные ритмы, какие-нибудь 5/16 или 7/8 – у Монтеверди, Ригатти их можно найти в танцевальных произведениях. Скажем, в первой опере Монтеверди «Орфей» есть танец то ли на 6/8, то ли на 3/4, который явно вдохновлен войной Османской империи с Габсбургами. Вообще-то европейцы и турки в тот момент были врагами, но, видимо, музыкальный интерес оказался сильнее. И если вслушаться, чувствуется, что в этих танцах есть нечто восточное.

Слушать другими ушами

БАКУ: Как вам кажется, с чего стоит начинать слушать мугам человеку, который ничего в нем не понимает?

Т.И.: Мне кажется, слушать мугам несложно. Просто сказать себе, что это импровизация, основанная на эмоциях, и слушать ее надо другими ушами.

Я не раз наблюдал это заблуждение в понимании между западными и восточными музыкантами. На одном большом фестивале как-то импровизировали вместе сирийский кларнетист из Нью-Йорка Кинан Азме и знаменитый ансамбль старинной музыки Capella de da Torre, членом которого я был долгое время. У меня есть опыт и с той и с другой стороны, поэтому с большим интересом наблюдал, что у них получится. В восточной музыке импровизация построена на одном тоне – бурдоне. Он держится минут 10–15 и в общем не меняется. А в старинной музыке, как и в джазе, импровизация основана на аккордах: есть то, что в джазе называют «квадрат», внутри него одни и те же повторяющиеся аккорды. И вот западная сторона не могла понять, что импровизация идет на одном тоне, а восточная – что меняются аккорды и надо подлаживаться под гармонию. С обеих сторон были высокопрофессиональные музыканты, знаменитые даже, концертирующие по всему миру. Но они не поняли, на чем построена музыка противоположной стороны.

Восточная музыка построена на ладах и бурдоне. Сидят два балабаниста, один держит одну ноту минут 15, а другой на ней импровизирует. Казалось бы, ну что там можно придумать? А они полчаса так играют, ни разу не повторившись. Совершенно уникальное искусство. Я работаю с музыкантами, которые иногда даже нот читать не умеют. Но играют эту музыку настолько богато, эмоционально развито, что думаешь: как это возможно? А поставь им простой нотный текст – они не смогут его сыграть. Им это и не надо. Зато они волшебно чувствуют эмоциональные состояния, на которых построен мугам. Это не та музыка, которую можно сыграть по нотам, это чисто эмоциональная импровизация.

Педро Дориа Алк Ацер, барочная лютня

БАКУ: Как у вас получилось соединить два мира в своей программе?

Т.И.: Формирование концертной программы – это очень долгий путь. Это все равно что снимать захватывающий фильм или писать оперу. А тем более с такой темой как диалог между востоком и западом. Скажем, в нашей программе «Западно-восточный Диван» я свел вместе музыку швейцарского композитора Людвига Зенфля, писавшего церковную музыку, и мугам «Раст», основанный на суфийской традиции. Объединяющим моментом, таким образом, стала религия.

Или другой пример. Я взял мирзаи, типичный наш свадебный танец, основанный на мугаме «Сегях». Он до сих пор исполняется на свадьбах, даже на моей исполнялся. Обычно его играют дважды: первый раз – когда пара заходит в зал, всё чистенько, нарядно, гости выглядят прекрасно. И второй – когда подают плов: все подвыпили, у всех хорошее настроение, уже и драки были, и музыканты поддавшие. И нашел для мирзаи пару – гальярду немецкого барочного композитора Самуэля Шейдта. Гальярда тоже танец, и практический смысл у него тот же: это Tafelmusik, застольная музыка, часто исполняется на всяких торжествах. Так что они друг другу идеально подошли.

Вся программа построена на стихах Гете. Он стал посредником между двумя мирами. Когда я первый раз читал цикл «Западно-восточный Диван», меня поразило его ясное понимание Востока. Хотя Гете никогда не был там. Но он был одним из первых немецких поэтов, который вообще стал изучать исламскую культуру, чтобы понять Восток.

БАКУ: Получается, что не только религия стала объединяющим фактором для вашей программы.

Т.И.: Конечно. В первую очередь это интерес, любопытство и даже страх перед чем-то чужим. Религия иногда может даже стать препятствием для знакомства с другой культурой – вспомним крестовые походы. Например, мы используем стихотворение Гете из «Книги Хафиза» – разговор мусульманина о Коране – как эпиграф к «Песне слепого араба» Фикрета Амирова из пьесы «Шейх Санан» Гусейна Джавида. Слепота здесь не буквальная – речь про слепую силу религии. История шейха Санана, напомню, это очередная версия Ромео и Джульетты, где Ромео – мусульманский шейх, а Джульетта – грузинская христианка. Джавид противопоставляет силу любви слепой, давящей силе религии, которая в результате приводит к смерти героев.

И разве эта история не актуальна сейчас? В Германии у меня много турецких друзей, и в жены себе они ищут только турчанок. Азербайджанцы – азербайджанок. Многие живут тут годами, нельзя сказать, что полностью замкнуты в своих диаспорах, сфера общения есть, но до интимного, личного, даже просто до разговора об эмоциях допускают только своих. И я никак не могу понять, почему так? Почему традиция так влияет на человека, что даже самый важный выбор в своей жизни он не может сделать сам, а вынужден делать так, как ему велит общество?

БАКУ: Просто вы работаете в такой сфере, которая учит быть открытым. Музыка и вообще культура всегда про обмен, про диалог.

Т.И.: Совершенно верно. Работа музыканта – это постоянная коммуникация, обмен информацией и идеями. Именно диалог лежит в основе всего, что мы делаем в ансамбле. Вот в октябре этого года в Берлине будет премьера нашей программы «Великий Шёлковый Путь» – она тоже про диалог.

separator-icon
Себастьян Флаиг, томбак
Подпишитесь на нашу рассылку

Первыми получайте свежие статьи от Журнала «Баку»