Сериал «Магомаев» стал самым популярным, но не первым кинопроектом с главным героем Муслимом. Более 60 лет назад вышли два документальных фильма, и юный певец предстает в них таким, каким широкая публика узнала его лишь десятилетия спустя.

Сюжет фильма «До новых встреч, Муслим!» (1963) незатейлив. Молодой нефтяник загорается идеей привезти в поселок Нефтяные Камни – как сказали бы сейчас, на корпоратив – восходящую звезду, 20-летнего Муслима Магомаева. До Баку не так уж далеко, а домашний телефон Магомаева можно выяснить, просто позвонив в справочное бюро, но певец все время занят: то репетирует арию Фигаро в Бакинской опере, то отсматривает отрывки из будущего фильма со своим участием в местной телестудии. Восхищенный юный недотепа носится за ним по всему Баку, чуть не срывает репетицию восторженными воплями, но интрига отсутствует: Магомаев соглашается съездить на нефтяные платформы в самом начале фильма, и дальше мы покорно наблюдаем за их передвижениями по городу, которые закономерно закончатся коротким выступлением в поселке под всеобщие аплодисменты.

По форме это классический фильм-концерт: все сюжетные повороты придуманы, чтобы дать возможность Магомаеву что-нибудь спеть. И все же что-то томительно-странное чувствуется с первых же кадров, с размашистой надписи «В фильме участвует Муслим Магомаев и его друзья – Натаван, Арифа, Лора, Кямал, Тофик». Это неожиданное панибратство никак не раскрывается вплоть до финала, когда ведущая сообщит, что в фильме нет профессиональных актеров, а большинство участников – школьные друзья главного героя.

Магомаев снимается здесь в роли самого себя. В силу этого фильм приобретает загадочную, сновидческую природу – это и не художественная, и не документальная лента, оптика все время смещается: школьные друзья играют посторонних людей, камера подглядывает за камерой, телеведущая обращается к зрителям напрямую, ломая четвертую стену. В одном из эпизодов Магомаев с интересом слушает собственное пение, доносящееся из транзисторного приемника. Прием «фильм в фильме» дает возможность оказаться совсем уж в галлюцинаторной реальности, где Магомаев гарцует на коне и поет серенады задумчивой бакинке, притворяющейся испанской дуэньей. И даже самая обычная постановочная сцена, ради которой все и затевалось – Магомаев поет на оперной сцене свою коронную арию Фигаро, – оказывается перевертышем, сложно устроенным фантомом: странный гибридный костюм – модный галстук-шнурок, белая рубашка и камзол из костюмерной; чересчур раскованное пение; невероятно эксцентричная игра. Это игра в репетицию, где позволено чуть больше, чем на оперной сцене? Редкая возможность подсмотреть процесс шлифовки оперной арии? Что он делает в этом эпизоде – выкладывается на полную, актерствует, дурачится? Все вместе?

В 1993 году Леонид Парфенов спросит Магомаева в телеинтервью: когда он почувствовал, что покорил страну? Тот ответит: после выступления в Москве на Декаде азербайджанского искусства, то есть в 1963-м. «В Москве меня еще никто не знал. Я спел «Бухенвальдский набат», каватину Фигаро и куплеты Мефистофеля – и на следующий день не мог спокойно пройти по улице». Фильм «До новых встреч, Муслим!» снят именно в 1963-м – и это редкая возможность наблюдать за молодым Магомаевым после первого укола славы, но до событий, которые сделают его всенародно знаменитым. Стажировка в «Ла Скала», твисты, шейки и хали-гали, стадионные концерты, тяжелая поступь «Королевы красоты» – все это впереди. Но его статус уже несомненен – закадровый голос, объясняющий зрителю, кто он такой, даже приписывает ему звание народного артиста республики. В этот момент Магомаев – студент первого курса Бакинской консерватории, до формальных почетных званий ему еще далеко. Но фильм, устроенный как бенефис, снимают неслучайно: стремительный взлет Магомаева и его ошеломительное мастерство очевидны каждому.

Для того чтобы оценить скорость этого взлета, достаточно посмотреть еще один редкий черно-белый фильм киностудии «Азербайджанфильм» – получасовой «Осенний концерт», снятый годом ранее. Его отличие от сольного магомаевского киновыхода разительно: кажется, что фильмы разделяет десятилетие. «До новых встреч, Муслим!» – легкое, звенящее оттепельное кино. Воздух прозрачен, в фонтанах купаются дети, ползущий в гору глазастый фуникулер обнаруживает дальнее родство с Котобусом Хаяо Миядзаки. Баку полон летнего зноя (неслучайно герои бесконечно хлещут газировку), он похож на чей-то тихий послеобеденный сон – не город, а облако надежд и неясных ожиданий.

«Осенний концерт» – это снятый в полутьме тяжелый бакинский нуар с резкими тенями и гротескными шутками. Ведет концерт обаятельный грузный прохвост, похожий не то на Орсона Уэллса в «Третьем человеке», не то на пожилого Шкловского, – это Лютфали Абдуллаев, великий азербайджанский комик и опереточный актер, Вели из «Аршин мал алана» и Балаоглан из «Не та, так эта». В программе – танцевальный ансамбль медицинского института «Чинар», эстрадный ансамбль п/у Тофика Ахмедова, безымянный вокальный квартет, копирующий не то группу The Platters, не то ансамбль «Гая». В кульминационный момент в кадр на лодочке вплывает Магомаев – и убирает абсолютно всех.

Стоит присмотреться к этому редкому кинодокументу, чтобы оценить контекст, в котором вспыхнула звезда Магомаева. Это мир характерного бакинского шика: плащи, ухмылки, понимающее расшаркивание, жесткие представления об иерархии. Старшее поколение в лице Абдуллаева символически встречает и провожает молодых звезд; в финале он, небрежно бросив «Раздевайся! Снимай пальто!», танцует со своей постоянной партнершей, легендарной Насибой ханым, победительный танец: это их фильм, их бульвар, их вечер. На заднем плане можно разглядеть щеголеватого юношу в костюме с бабочкой – Магомаев вежливо хлопает в ладоши, глядя куда-то в сторону.

Год спустя ему уже не понадобятся ни соседи по концерту, ни помощь конферансье. «До новых встреч, Муслим!» – тихая хроника победы певца над окружением. В финале рядом с ним все тот же эстрадный ансамбль под управлением Тофика Ахмедова (надо думать, друг Тофик из титров – это он и есть), но как разительна разница! Вместо недвижного садово-паркового оркестрика – бодро свингующий бэнд, въезжающий в кадр на передвижной платформе. Магомаев – безусловная звезда, ради которого нефтяники готовы гонять посыльного за 40 километров, снаряжать вертолет и, кстати, оплачивать привоз роскошно экипированного ансамбля (пять саксофонистов! в Баку умели отдохнуть красиво). Молодой певец поет два ориентальных боевика, характерный пример сочетания восточной мелодики, эстрадного задора и легкой джазовой инструментовки: «Песню о дружбе» Тофика Кулиева и зацепинскую «Гульнару», потаенный образчик советской экзотики.

Но на протяжении всего фильма он не просто удачливый молодой певец из Баку. У нас на глазах он превращается в символ самого себя: поющий магнит, род гипнотической радиоволны, невидимое излучение, от которого слушатели теряют волю. Ярче всего это видно в загадочной сцене, где случайные попутчики на теплоходе ловят радиопередачу с Магомаевым, зачарованно подсаживаются к транзистору все ближе, а увидев рядом живого певца, лишь пожимают плечами и отворачиваются от него, недвусмысленно выбирая бестелесную, эфирную версию. Магомаев отходит от них с задумчивым лицом человека, отделившегося во сне от собственного тела.

Пожалуй, в этих кадрах можно высмотреть кое-что еще: необъявленное прощание с Баку. Характерно, что в транзисторе звучит не что-нибудь, а передача «Говорит Москва»: бакинцам сообщают о канонизации земляка прямой радиодепешей из столицы.

Фильм начинается и заканчивается азербайджанской музыкой – от арии из оперы Узеира Гаджибейли к бравурному гимну нефтедобыче Тофика Кулиева («Мы нефть день за днем ищем под водой. Нам жить хорошо в дружбе трудовой»). Но таким – виртуозным ориентальным певцом – Магомаева будут видеть все реже: его репертуар будет пополняться оперными шлягерами, советской лирикой и модной мировой эстрадой в местных переложениях, от Челентано до Адамо. 

Траекторию своего пути Магомаев задаст первым же кинопоявлением в «Осеннем концерте»: там он поет Come Prima, итальянский эстрадный хит конца 1950-х. Его много кто пел, от Доменико Модуньо до Далиды, но Магомаеву он почти наверняка полюбился в исполнении Марио Ланца, который поет Come Prima в своем последнем фильме, снятом за пару лет до «Осеннего концерта». Именно Ланца – тенор, который изменил опере с эстрадой, – станет для Магомаева ролевой моделью, недаром он даже напишет про Ланца книгу. В дальнейшем концерты Магомаева нередко будут состоять из трех отделений: первые два – классика и романтические оперные хиты, третье – твисты, шейки и баллады. Постоянный аккомпаниатор Магомаева, большой любитель классической музыки, после второго отделения принципиально уходил – и в финале, в «модной» части для своих герой аккомпанировал себе сам.

Критик Максим Семеляк главной приметой исполнительской манеры Магомаева называет дерзость. Она видна и в самых первых его выступлениях, но видно также кое-что, что особенно отличает ранние его появления, – легкость. Это ртутное, текучее, почти неуловимое исполнение каватины Фигаро; невероятная, шампанская скорость артикуляции; то, как играючи он выводит восточные мелизмы. Она настолько очевидно противоречит основательности, весомости его коллег и аккомпаниаторов, что Магомаев повсюду выглядит совершенно нездешним, инопланетным, словно бы вырезанным из чужой фотографии – что посреди бакинской Венеции, что на краю нефтяной платформы.

Позже эта легкость окажется слегка придавленной многотонной любовью слушателей и тяжелым, необъяснимым интересом власти. В своих поздних публичных проявлениях и редких интервью Магомаев – сдержанный, немногословный человек с грустными глазами, признающийся, что никогда не успевал сдержаться, эмоционально притормозить на сцене. Но в редкой усмешке, почти детском смехе безошибочно узнается юный денди из старых лент «Азербайджанфильма».

«Он еще так молод, Муслим, – назидательно произносит голос из транзистора, и слушатели подсаживаются поближе. – Мальчишечьи замашки еще простительны. Да и темперамент у Муслима не такой, чтобы ходить спокойно, не смеяться, не шутить. С возрастом это вряд ли пройдет».