В СССР джаз был под запретом. Но в Баку джазменам отчего-то досталось немного свободы. С середины 1940-х здесь цвела настоящая джазовая жизнь – Баку стал кузницей кадров для лучших джазовых и эстрадных оркестров страны. Как так вышло, журналу рассказал бакинский джазмен Владимир Тартаковский.

«С нас в Баку джаз и начался, – говорит пожилой мужчина в белом свитере и для верности чуть наклоняется вперед. – Мы это все и затеяли. Но сейчас, конечно, мало кто остался. Музыканты – дело такое... Поумирали многие».

Трубачу Владимиру Тартаковскому никак не дашь его 82 – выглядит он исключительно бодро и всегда готов сходу прочитать часовую лекцию о джазе вообще и искусстве игры на трубе в частности. Что время от времени и происходит. «Вот недавно давал урок молодым кадетам. Один кадет играл этюд, и я не знал, куда деваться. У него элементарное звукоизвлечение не поставлено! Труба – это сложный инструмент, тут надо азы сперва освоить, понять, как звук идет».

В начале 1940-х, когда Тартаковский начинал в Баку играть джаз, люди с таким отношением к делу ему почти не попадались – те, кто тогда увлекался модной музыкой, ради нее были готовы на все. «Было западное радио, где мы и услышали первые джазовые вещи. И был Эдди Рознер, который свалился как снег на голову – буквально из ниоткуда. До 1939 года его никто не знал. Он был мирового уровня музыкант. Именно Рознер многих из нас подвигнул заняться джазом. Мы могли репетировать круглые сутки, – вспоминает Тартаковский. – В одном ансамбле я семь месяцев играл бесплатно, просто ради музыки. И музыканты встречались настоящие, от Бога. Тофик Ахмедов, например. А прежде всего Парвиз Рустамбеков. Я долгую жизнь прожил, но такого саксофониста больше не встречал».

Баку тех времен, по словам Тартаковского, – это город прогулок, танцплощадок и регулярных джазовых выступлений. «В кинотеатрах мы играли между сеансами, минут 40–50, – вспоминает он. – И на нас ходила своя публика. Нельзя сказать, чтобы очень много, но поклонники были. После нашего выступления они шли гулять на Бульвар. И мы, отыграв, тоже шли – это же Баку, красивый город, променад у моря, как без этого. Тогда еще замечательное пиво продавали. Брали пиво, к нему вареный горох в бумажном кулечке. И отправлялись гулять».

Оркестры, в которых работал Тартаковский, исполняли добротный свинг в духе Гленна Миллера. Главным их пристанищем были кинотеатры и танцплощадки, и всегда, приложив некоторые усилия, можно было найти организацию, готовую записать джазовый оркестр на свой баланс. «Организовать оркестр в Баку труда не составляло – музыкантов много было хороших, – говорит Тартаковский. – Как-то раз мы даже были оркестром пожарных, можете себе представить? Тофик Кулиев им руководил. И ездили в Москву на конкурс. То есть мы как бы были пожарными, играющими джаз. Конечно, это смешно, но нам было неважно, пожарный так пожарный. Всем просто в Москву хотелось попасть. А играли мы хорошо. И американский джаз играли, и сочинения Кулиева – он тогда специально для меня «Лезгинку» написал: соло для трубы с оркестром. Конечно, найти организацию, которая бы нас кормила, было непросто. Это же целое дело – содержать оркестр! Музыкантов надо одеть, потратиться на оркестровки, на инструменты, если у кого нет, на микрофоны. Не все были готовы к такому. К счастью, у нас администратор был очень хороший. А так-то – ну зачем пожарным джаз? Или железнодорожникам? В Москве у железнодорожников был оркестр очень неплохой. Но все же мы играли. И хорошо играли».

Не меньшей проблемой было достать оригинальные ноты – снять на слух не все получалось. Тартаковскому повезло – в 1943 году, когда он работал в джазе Каспийской флотилии, оркестр пригласили в Иран. «Мы играли в американской зоне, и вместе с нами выступал американский джаз-бенд. Они отдали нам колоссальное количество нот – ну просто царский подарок! Мы все это сразу стали исполнять на танцах. Имели большой успех. Одну из композиций, довольно симпатичную, почему-то отложили в сторону, а когда показали «Серенаду солнечной долины», выяснилось, что эта тема оттуда! Мы стали первыми, кто эту музыку играл в Баку!»

Американский джаз-бенд стал одним из самых ярких музыкальных впечатлений Тартаковского – эта встреча повлияла на него, как ничто другое: ни чужие записи, ни даже привезенные из-за границы пластинки. «Понимаете, это был простой солдатский оркестр. Когда нас привезли в казарму, мы даже поначалу скривились: наплевано, накурено, музыканты играют в карты, дисциплины никакой... Американцы взяли инструменты, стали полушутливо что-то квакать, так мы даже обиделись: к кому нас привели?! А потом они заиграли – и вот тут-то у нас челюсти отвисли. И ведь это были никакие не звезды – вообще никому не известные парни. Я потом поспрашивал одного, он сказал, что учился играть на свадьбах. То есть это обычный, рядовой уровень. А играли феноменально! Тогда я впервые понял, что есть люди, у которых эта музыка в крови. Знаете, у меня есть знакомый трубач, который исполняет молдавскую музыку. Это настолько технически сложные вещи, что я как-то не выдержал и спросил: «Коля, как ты такое играешь? Покажи, как пальцы ставишь». А он мне говорит: «Не знаю. Играю, и все». Вот и американцы так же».

Борьба с космополитами и вредной западной музыкой, охватившая весь СССР, Баку затронула меньше, говорит Тартаковский, замечая, однако, что идеализировать то время не стоит: Парвиза Рустамбекова в 1949 году арестовали именно за «низкопоклонство Западу», и из тюрьмы он уже не вышел. Самого же Тартаковского пригласил к себе Леонид Утесов – слухи о замечательном бакинском трубаче дошли и до него. Тартаковский перебрался в Москву и навсегда покинул Баку. «Утесов для меня очень много сделал, – рассказывает он. – Даже прописал в своей квартире: вопрос прописки тогда очень остро стоял. Я был первым трубачом в оркестре, это было очень престижно». Но, переехав, Тартаковский обнаружил, что оркестр Утесова к джазу имеет лишь косвенное отношение: «Понимаете, Утесов от джаза был очень далек. Он пел свои песни, это было его делом. И публика, конечно, шла на Утесова, а не на джаз. К тому же тогда началась борьба с западной музыкой. Джаз играть стало невозможно, но мы его пропихивали под разными соусами. Репетировали американские вещи, давились на высоких нотах, старались... А потом наши ребята разучили мелодию из «Бродяги» – помните этот фильм с Раджем Капуром? И вот когда аккордеонист заводил музыку из «Бродяги», в зале стоял стон. Публике все равно, ей индийское кино подавай, а не джаз. Обидно было!»

Дальнейшая карьера Тартаковского непосредственно с джазом связана мало – он работал с невероятным количеством исполнителей и коллективов, полагая, что профессионал должен уметь все: «Я ведь еще в Баку играл с симфоническим оркестром». После Утесова была многолетняя работа в ансамбле песни и пляски под управлением Александрова и оркестре Силантьева. Он много записывался, сопровождал в турах западных исполнителей, от греческих певиц до бразильских коллективов, и с удовольствием играл как в санаториях города Сочи, так и в Московской консерватории. Да и сегодня Тартаковский уверен, что может сыграть что угодно. «Чуть-чуть потренироваться – и я в порядке, – улыбается он. – Для трубача, для правильного звука зубы важны – а у меня все свои, все на месте. Труба – вон она лежит, не запылилась. Активно я лет пятнадцать уже не играю, но могу хоть сейчас взять инструмент в руки – и вы даже не подумаете, что я давно не у дел».