Говорят, воспоминания о жизни начинают откладываться в голове человека с трехлетнего возраста. Не упомню сейчас, точно ли в три года и кто именно из родителей впервые в моем бакинском детстве взял меня с собой на базар. Но помню очень ясно, что по яркости и чувственности то событие вполне сопоставимо было с посещением цирка или зоопарка. Долго еще потом предстоящий поход на базар с мамой или папой вызывал радостные волнения и ожидания.

Я застал там еще торговлю углем. Его со скрежетом «выгрызали» из слежавшейся горы совковыми лопатами, насыпали в рогожные мешки, взвешивали на больших безменах. Углем в послевоенном Баку зимой топили чугунные печки-буржуйки, выводя дым на улицу через сборные жестяные трубы. Еду готовили на керосинках. Меня гоняли за керосином в сильно пахнущую лавку на Второй Параллельной улице, горючее в бидоне бултыхалось в такт шагам. Но все это было потом. А тогда, в самый первый выход на базар, на меня, маленького, обрушилось действо шумное, пестрое, многоароматное.

Напоенные сумасшедшим абшеронским солнцем, растущие в бакинских селах грозди винограда сорта «шаны», белого и черного, такого сладкого, что съешь кисточку с хлебом и брынзой – «пендиром» – и сыт, как от плова. Золотой инжир из тех же сел и несравненные ордубадские персики, черешня черная, розовая и белая. Помидоры, вкуснее просто нет! Горы дынь и арбузов, лучшими считались сабирабадские арбузы. Помню громкий клич веселого торговца на условно русском языке: «Подходы, народ, свой огород, половина – сахар, остальное – мед!» – и высоко поднятый на кончике ножа вырезанный из тугого зелено-полосатого шара алый конус с крупинчатой мякотью.

Рыбные ряды, где помимо сазанов и кутумов в больших тазах с водой метались миноги и державно высились оковалки желтобрюхих осетров и узконосых севрюжин по соседству с шеренгами жерехов и шемайки!

Изобилие мясных рядов с характерным запахом парного мяса всех видов и сортов – с уже очищенными бараньими головами и ножками для хаша – «кялляпача», со «сладкими» потрошками для жаркого с брызжущим названием «джыз-быз». И крики зазывные: «Лучшая на базаре печенка!», «Иди ко мне, дорогой, тебе как постоянному клиенту скидку сделаю».

За отдельными выгородками продавалась пернатая живность – галдящая, квохчущая, крякающая… Здесь же устраивались петушиные бои на пари. Шпоры у боевых кочетов хозяева острили – упаси Бог! Азартное, доложу вам, зрелище. Рядом – овечий загон. Подходит мужчина, хватает блеющего барашка одной рукой за холку, другой – за «гуйруг», жирную хвостовую часть, отрывает от земли – и произносит безапелляционно: «От силы 12 килограммов!» Торговец, вначале лишившись дара речи и вновь обретя его, бросается в контратаку: «Нет, вы послушайте, что этот человек говорит! Побойся Аллаха! Столько кебаба, сколько этот «эркек» (самец) даст, 15 игидов не съедят. Минимум 18 кило!» И начинался азартный торг. С огромным интересом все это наблюдали присутствовавшие, ибо знали, что происходящее – обязательная часть действа «базарлыг элемек» («делать базар»).

Торг – душа восточного базара. Сразу выложив запрошенную, естественно, завышенную цену, ты признаешь, что ты – «хериф», то есть «лох». Но дело не только в деньгах. Лишь не дав себя провести, ты, по кодексу восточного базара, вызываешь уважение. Я не раз ощущал это, будучи где-нибудь в Египте или Турции и выторговав приглянувшуюся вещь за половину первоначальной цены благодаря школе бакинского базара. Базар, если хотите, – отражение народной души, подлинно фольклорный театр, близкий балагану, и в этом качестве – неотъемлемая часть народной культуры. Зритель в этом театре тоже действующее лицо. Во время затянувшегося торга вдруг раздаются возгласы: «Да ударьте уже по рукам!» – и торговец с покупателем, руководствуясь коллективным чувством меры, действительно ударяют по рукам к всеобщему удовольствию.

В Баку в свое время были базары, от которых сохранились только названия, – например, на месте Вечернего базара разбили сад имени Самеда Вургуна. Я помню и Зеленый базар, и работающий до сих пор крытый Пассаж. У каждого из них была своя история.

Про базар на Кемюрчу-мейданы, куда ходили мы, рассказывали, что до революции на нем сводили в боях на спор и баранов, и даже верблюдов – последнее было зрелищем не для слабонервных. На Губа-мейданы, Кубинке по выходным разворачивался грандиозный вещевой развал. Мальчишки запасались там пугачами и жвачкой – «саккызом». Меня манили ряды, где продавались голуби – лохмоногие белоснежные, сизые, рябые…

На базарах обретались персонажи прелюбопытнейшие. На Тезе, то есть Новом базаре, можно сказать, жил человек неопределенного возраста по имени Гюльбала. С блаженной улыбкой на небритом лице, он считался местным дурачком. Тем не менее к нему, всегда оказывавшемуся рядом в нужное время, обращались все. В базарной чайхане, где собирались завсегдатаи, он вводил в курс относительно завтрашних цен и никогда не ошибался. Знал, в каком ряду сегодня самая свежая зелень. Любителю дичи конфиденциально сообщал, что через час из Дявячи охотник привезет кашкалдаков, но всего дюжину, скажи, сколько штук тебе надо, я позабочусь. Любителя совсем уж традиционных кутабов информировал, что в единственной на базаре лавке, торговавшей верблюжатиной, мясо уже выкладывают на прилавок, поторопись, ай киши, не ты один в городе любишь дявя-кутабы… Как он добывал всю эту полезную информацию – никто не знал. Сам денег за помощь никогда не просил, если давали – не отказывался.

Я любил ходить на базар и с папой, и с мамой. Мама к покупкам никогда не приступала сразу. Обязательно сначала обойдет все ряды и лавки, узнает, что где почем, проанализирует и лишь после этого начинает «делать базар». С ней я мог не спеша рассматривать постоянно меняющуюся базарную жизнь. Сделав основные покупки, мама вела меня в ряды, откуда распространялись пряные ароматы специй. Здесь торговали шафраном и зирой, анисом и кишмишем, каштанами и альбухарой для плова… А одна древняя бабушка продавала халву собственного изготовления. Халва была темно-коричневая. Увесистый шар с крошевом грецких орехов, она, эта халва, удивительно сочетала в своем вкусе сладость и перечную горячую остроту. Никогда больше я такой халвы не встречал.

Папа «делал базар» иначе. Без всяких приценок-прикидок, что маме решительно не нравилось, он направлялся к местам, где его хорошо знали, и покупал все самое отборное. Никогда, впрочем, не переплачивая, поскольку всегда был в курсе базарной конъюнктуры. Быстро «сделав базар», мы с папой, ни на что больше не отвлекаясь, шли на запах и дым мангалов, туда, где на палочках жарились неправдоподобно вкусные кебабчики – из ягнятины, печенки, «гуйруга»… Рядом с шашлычниками-«кебабчи» всегда стояли «чурекчи» – торговцы горячими тандырными хлебами – чуреками, а с плеч свисали полные холщовые сумки, сшитые точно по размеру и форме чуреков. Выпекали их горцы – «даглы», это было, как сказали бы сейчас, их уникальное торговое предложение. Здесь я не раз наблюдал одно из самых древних на земле и завораживающих таинств – рождение чурека из огня тандыра. Эти румяные, усыпанные маковыми зернами «хаш-хаш» хлеба источали такой аромат, что стоило родиться в Верхнем городе уже из-за него одного. А тут еще кебабы. И вот в горячий чурек, аккуратно надрезанный вдоль, вкладывается кебаб с пылу с жару… Эх! Летом эту пищу богов запивали их же напитком – стаканом темно-красного сока ягод шелковицы «хар-тута».

Ремесленные мастерские в те годы лепились к бакинским базарам и были их непременной частью. Существовал клан медников – «мисчи» и лудильщиков – «галейчи». Многие из них перебрались в Баку из горного Лагича. Они выставляли перед мастерскими сверкающие медные тазы и кувшины. Бондари изготовляли прочнейшие бочки под соленья и знаменитую каспийскую сельдь – залом. Помню мастерскую, где делали красивые подсвечники. Работали точильщики. Однажды, после вопроса папы, остро ли точит крутящийся тяжелый каменный круг, пожилой мастер остановил станок, молча поднял большой тесак, который только что наточил, и одним ударом перерубил кусок толстой стальной проволоки. Папа, молча же, пожал мастеру руку.

Многие из тех ремесел были связаны с огнем. Он греет душу и поныне, ибо в моей памяти сливается с далекими огнями окон домов нашего Верхнего города. Все они – как луч света из тех времен, когда посещение базара не было бытовой рутиной, а ощущалось и переживалось как событие, равное походу в цирк.