Баку моих юных лет – его называют «старым Баку» – для меня был связан исключительно с чем-то новым. Каждый день я получал ценный опыт и открывал удивительные миры. С тех пор минули десятки лет, а город продолжает ежедневно удивлять, дарить новые знания и ощущения.

Баку я оказался в 15 лет. И это было практически переездом на другую планету, потому что родился и рос я в месте, совершенно не похожем на огромный столичный город, – в селе Сабиркенд Ордубадского района Нахчыванской Автономной Республики. Быстрая горная река, 150 домов, разбросанных на девяти километрах вдоль ее берега, соседний лес, в котором запросто можно встретить медведя или барса, и самые открытые и сердечные люди на свете – таким было мое село.

Люди в нем жили небогато. Большинство работало в колхозе, а там зарплату выдавали продуктами – в отличие от совхозов, где с работниками расплачивались деньгами. Собственно говоря, регулярную зарплату в Ордубадском районе получали только учителя и железнодорожники, остальные жили со своего огорода, подсобного хозяйства и за счет продажи сельхозпродуктов, полученных из колхоза. Еще наши женщины ткали ковры, килимы, джеджимы – но не на продажу, а для семьи. По обычаю с момента обручения до дня свадьбы девушка должна была успеть собственными руками приготовить свое приданое: наволочки, покрывала, настенные коврики.

Помню, у бабушки со стороны мамы, Масумы (это имя переводится как «невинная»), одну из комнат целиком занимал ткацкий станок хана размером 4 х 3 метра. Бабушка ткала шелковые ковры, причем сама занималась абсолютно всеми этапами их производства, вплоть до выращивания гусениц шелкопряда. Когда бабочки откладывали яйца, Масума складывала их в коробочку и помещала под мышку, становясь для маленьких шелкопрядов живым инкубатором. Через несколько дней личинки оживали, и бабушка оставляла их подрастать на специальной этажерке. Когда те окукливались и свивали коконы, она бросала их в кипящую воду и затем расплетала из коконов длиннющие шелковые нити.

Для окраски шелка она использовала ягоды боярышника, гранатовые корки, корни травы марены, зеленую кожуру молодого грецкого ореха и коричневые перегородки ореха созревшего. Для создания оттенков годились и некоторые природные минералы. Потом она садилась у станка и начинала ткать ковер. Работа занимала несколько месяцев. Обычно я пристраивался рядом и наблюдал, как на моих глазах по миллиметру растет изящный орнамент.

Кстати, несмотря на крайне нелегкую жизнь, заполненную ежедневным тяжким трудом, бабушка дожила до 112 лет. Моя мама Шейда в свои 98 лет тоже чувствует себя неплохо (дай Всевышний ей здоровья). 

Отец, Имран Ибрагимов, был бригадиром в нашем колхозе, членом бюро райкома партии Нахчыванской АССР. На 31 гектаре виноградников он 18 лет подряд добивался очень высоких урожаев. Ежегодно его бригада сдавала государству около 400 тонн винограда, более 300 тонн помидоров, 100 тонн абрикосов и персиков. За свои достижения отец был награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени, многими медалями.

Окончив десятилетку, он не получил специального образования, но в сельском хозяйстве разбирался прекрасно, не только в теории, но и на практике. Имран Ибрагимов был уважаемым человеком в районе: трижды избирался делегатом съездов Компартии Азербайджана, сидел на одной трибуне с Гейдаром Алиевым. При этом всегда оставался «человеком земли» и руками умел делать практически всё.

Я бы назвал его строгим родителем, хотя в отцовских методах воспитания не было особой суровости – даже по сравнению с тем, как поступали отцы с сыновьями в семьях моих друзей. В те годы жизненные уроки детям было принято преподавать по одному разу, до «переэкзаменовки» дело обычно не доходило.

Однажды, когда учился в классе шестом-седьмом, я отправился с приятелями заниматься любимым делом – лазать по крутым горным утесам. В тот самый момент, когда мы балансировали на узком уступе, рискуя свалиться в пропасть, снизу нас увидел отец. Он постарался остаться незамеченным, чтобы мы от неожиданности не потеряли равновесие. Вечером дома меня ждало неизбежное наказание: папа запер меня на всю ночь в коровнике, чтобы я в спартанских условиях подумал о том, насколько глупо так рисковать жизнью.

Да, и отец и мама были строги, но поступали так по одной причине: они любили меня и боялись потерять. Им было за что переживать: в деревне опасность подстерегала детей на каждом шагу. Плавать я учился в горной речке, по сравнению с которой море показалось потом детским бассейном. Как-то радостно шел домой с карманами, набитыми абрикосами, и столкнулся на дороге с ядовитой змеей, которая поднялась на хвосте и намеревалась меня ужалить. В другой раз в сумерках, выйдя со двора, я встретился с волком. Прекрасно помню, как волосы встали дыбом от ужаса, когда наши взгляды встретились. А однажды я свалился в глубокую яму, и пока не потерял сознание, вся моя короткая жизнь пронеслась перед глазами – ровно так, как пишут в романах. Надо сказать, я успел оценить, насколько эта жизнь была насыщенной.

После восьмого класса я приехал в Баку и поступил в медицинское училище. Шел 1969 год: город был тогда малоэтажным, компактным и очень уютным. В нем было гораздо больше зелени, чем сейчас, а по мощеным улицам ездили троллейбусы и трамваи. Именно на трамвае мы с друзьями, с которыми делили съемную квартиру, добирались до места учебы. Не доезжая до остановки на улице Басина (сегодня – Физули), на ходу выпрыгивали из вагона примерно там, где сегодня находится Дворец имени Гейдара Алиева, и кратчайшей дорогой шли домой. Выпрыгивать из трамвая, который передвигался неторопливым, можно сказать, прогулочным «шагом», было совершенно безопасно. В таком же темпе протекала вся бакинская жизнь того времени, хотя поначалу после приезда из Сабиркенда мне казалось, что сердце мегаполиса бьется с бешеной скоростью.

Я видел Баку в разные годы, но именно конец 1960-х – начало 1970-х вспоминаю с ностальгией, и не только потому, что был тогда юным, а жизнь казалась бесконечной. Просто в те годы в людях было очень мало цинизма и много жизнерадостности: они оставили далеко позади страшную войну и верили в то, что подобный ужас никогда не повторится. Казалось, весь город, включая глубоких стариков, одного со мной возраста – настолько все по-детски радовались каждой мелочи.

Исключением был, пожалуй, только Мамедкули муаллим. Он, уважаемый университетский профессор, приходил к нам в училище вести занятия по анатомии. Никто никогда не видел его улыбающимся – всегда серьезное суровое лицо. Однако его строгость помогала нам выучить названия всех 206 костей в человеческом теле. Если кто-то ошибался на семинаре или экзамене, Мамедкули муаллим не поддавался на жалобные уговоры: грозила неминуемая пересдача.

Среди наших преподавателей были доктор наук и лектор от Бога, микробиолог Закир Гараев, а также Адиля Рустам-заде – она тогда работала в поликлинике № 3 напротив теперешней станции метро «Низами», а у нас преподавала лабораторное дело. Сегодня лаборант должен в первую очередь уметь обращаться с техникой, которая, собственно, и проводит анализ биоматериалов. А в годы моей юности этой ответственной работой занимался сам лаборант «вручную», с помощью реактивов и микроскопа. Адиля ханым научила нас выполнять все безупречно. Например, я настолько преуспел, что, попав после училища по распределению в Джульфинскую центральную районную больницу в Нахчыванской Автономной Республике, уже через два месяца был назначен заведующим больничной лабораторией.

Между прочим, лаборанты не только сидели у микроскопов, но и сами брали кровь у пациентов. Внутривенные уколы мы отрабатывали на плотных губках, которыми в школах стирают мел с классных досок. А нащупывать вену пальцем и правильно затягивать жгут учились уже на живых и, к счастью, благожелательных пациентах.

Моя рука ни разу не дрогнула во время укола: возможно, сыграло роль то, что я, как любой сельский мальчишка, умел резать барашков и кур. Видимо, похожий опыт был у большинства однокурсников мужского пола. А вот девочки такими вещами в своих семьях не занимались – не позволяли традиции. Так что им приходилось сложнее, но они быстро учились. Кстати, умение хорошо делать уколы я сохранил на всю жизнь. Оно пригодилось, когда во время эпидемии ковида я на 35 дней застрял в госпитале. Как только поднялся на ноги, сразу вызвался ставить капельницы всем соседям по палате. Перегруженные работой медсестры были благодарны за помощь.

С друзьями я арендовал комнату с коридором в маленьком бакинском дворе. В комнате еле помещались три железные кровати, стол и шкаф. Поскольку коридор служил одновременно кухней, обувь мы снимали на улице, под козырьком. Сразу распределили обязанности: один отвечает за уборку, другой – за покупки, третий – за готовку. Шеф-поваром нашей маленькой коммуны был я – всегда любил готовить. Как правило, на столе присутствовала самая студенческая еда – яичница: простая, с сыром, зеленым луком, кинзой и петрушкой. А поскольку дом находился по соседству с Йени-базаром, периодически у нас появлялась вкуснейшая и при этом вполне доступная домашняя курочка.

На выходные ездили на море. Брали с собой немного еды, садились на автобус и отправлялись в Бильгя на любимый пляж. В тех местах коварное рельефное дно, надо было уметь хорошо плавать. Я умел. В первый же день на море сделал открытие, которое меня очень удивило: в соленой воде держаться гораздо легче, чем в пресной. Слышать и читать об этом – одно, а чувствовать собственным телом – совсем другое.

На пляж мы приезжали в начале дня, возвращались на закате. Не брали с собой зонтов, не искали место в тени, о солнцезащитных кремах в те годы никто не слышал. Весь день проводили на солнце, ныряли в волны, чтобы охладиться, и чувствовали себя прекрасно. Надо сказать, что и сегодня в экспедициях в 50-градусную жару могу работать весь день, тепловой удар за свою жизнь получил всего пару раз. Я люблю солнце, и оно отвечает мне взаимностью.