Я рад за нынешних детей. Их детство наполнено всевозможными забавами: компьютерные игры, лего, мультики и пазлы. Но я нисколько им не завидую. Ну, может, иногда. Например, из-за роликов. Как уместны они были бы в моем бакинском детстве!

Дух захватывает, как представишь себя летящим на роликах вниз по родной улице Мирза Фатали, недавно заасфальтированной; а было это в середине 50-х годов прошлого века. Я до сих пор подошвами ног помню тепло только что уложенного тогда асфальта. Его клали на древний булыжник ночью под светом фар и оранжевой, как тыква, старобакинской луны, и все мальчишки с мяхялля бурно радовались.

Роликов у нас не было. Зато были самокаты на шарикоподшипниках, которые мы мастерили сами. Кто младше, катался на трех «шариках», старшая лига – пацаны от восьми лет – на двух. Велосипед в те годы был роскошью. И главным средством передвижения для нас, мальчишек, были самодельные самокаты.

Собрать самокат было непростым делом: главная сложность заключалась как раз в добывании «шариков». Но, с большими усилиями раздобыв комплектующие, обладателем этого весьма шумного транспортного средства рано или поздно становился практически каждый мальчишка. Результат сполна оправдывал усилия. И любо-дорого было с ватагой пацанов, отчаянно отталкиваясь от земли правой ногой, по сигналу лидера начинать стремительно ускоряющееся движение по скату старой улицы, наперегонки. Происходило это обыкновенно летом – мы отправлялись открывать родной город, и ветер свистел в ушах!

Мое бакинское детство было насыщено играми. И иногда мне кажется, что они были более интересными, чем игры нынешних детей, ведь многие свои увлечения и забавы мы придумывали и мастерили сами.

Вы знаете, что это такое – «ашыг-альчик»? Так у нас в Баку называли шарнирную косточку бараньего коленного сустава, но в ее пригодном для игры варианте. Для того чтобы эта малопривлекательная деталь скелета мелкого рогатого скота превратилась в ценный «ашыг», ее необходимо было высушить на солнце, тщательно очистить от волокон, стесать бока – обычно стесывали об асфальт, потом просверлить дыры и залить в них расплавленный свинец. Каждый «ашыг» был уникален. Как скрипка работы Страдивари. В простейшем варианте игры в «ашыг-ашыг» («альчики») нужно было кинуть свой «альчик» как можно ближе к «альчику» соперника, в идеале – попасть в него. «Стеска» со свинцом предназначалась для более сложных игр, когда очки насчитывались по количеству «вставания» косточки на ребро, для чего свинец и заливался.

Соперники перед игрой долго и придирчиво осматривали «альчики» друг у друга на предмет не санкционированных правилами ухищрений, бывали и стычки. Сами игры проходили азартно, серьезно, с шумными комментариями. У каждого из комментаторов карманы отвисали под тяжестью десятков таких косточек. Проигравший расплачивался по уговору, например мог на спине прокатить победителя. Были и простейшие игры: «ашыгом» выбивались выстроенные в ряд на условленном расстоянии грецкие орехи: что выбил, то твое. У пацанов недалекого от нас Тифлиса эти косточки назывались «кочи». А в Баку существовал еще и недетский вариант игры под названием «джай». Одновременно выкидывались три «ашыга», при этом игрок, сидевший на корточках, оглушительно хлопал себя по бедру и выкрикивал что-то вроде: «Джай, балаларым етим галды!», что в переводе означает: «Джай, мои дети остались сиротами!» Сей загадочный возглас я расшифровываю как предположительное последствие проигрыша. Ибо «джай» была игра брутальная, играли в нее на серьезные деньги, обыкновенно перед свадьбами в «тойхане», продувались, случалось, до нитки. Но это были уже совсем не детские «альчики».

Со свинцом была связана и другая игра – «чиледи». Для нее вырезался кружок овчинки диаметром с горловину маленького стаканчика армуда, к нему мягкой проволокой прикреплялась пуговка расплющенного свинца; овчинка тщательно расчесывалась – и готово! Самодельный воланчик нужно было подбрасывать внутренней стороной стопы примерно на метр в высоту раз за разом без остановки; пацан, подоткнув правую штанину, начинал эту долгую игру-процедуру, а окружавшие внимательно наблюдали и вели отсчет: «бир джут, ики джут…» («раз пара, два пара…»). Я сказал «долгую», но это если игрок хороший – у никудышного «чиледи», бывало, и до десяти «джутов» не дотягивала. Я был игроком не из худших, но бывали умельцы – до 100 «джутов» набивали! У «чиледишников»-новичков нога с непривычки в области выше колена могла ощутимо распухнуть и болеть.

Интересно, существуют ли где-нибудь, кроме Азербайджана, аналоги игры «шума-гадер», что с азербайджанского переводится приблизительно как «достичь пашни». Достигали «шума-пашни» колышками до полуметра длиной, которые с предельной силой и с шумным выдохом, чтобы вогнать поглубже, вонзали в глинистую землю. Один игрок вонзает, а другой должен выбить колышек соперника своим. Это в идеале. В реальности чаще получалось только пригнуть колышек соперника. Тут-то и начинались сложные замеры и споры, кто на сколько градусов относительно «шума-пашни» пригнул оппонента, отчего и зависело определение победителя. Технология выстругивания этих колышков заслуживает подробного описания. Деревянный брусочек вставлялся одним концом в щель кладки старинных стен, закреплялся как в естественных тисках, а «рабочий» конец выстругивался движением ножа к себе. Не знаю, сумел бы я сейчас проделать эту нехитрую операцию, но тогда мы «острили» деревяшки виртуозно.

Играли в «чилинг-агаджи», разновидность известной в России лапты: маленький деревянный брусочек с насечками выбивается битой, и пока он летит, выбивающий бежит вслед с криком: «Чашка–ложка–суп–картошка–мак–ку–ли–и–и!» Ни тогда, ни позже никто не сумел мне объяснить, почему столь странно сошлись на улицах нашего детства эти русские слова и что их сочетание означало.

Играли еще в «пожар». Составлялись в столбик десяти- и двадцатикопеечные монеты, и с определенного расстояния игроки по очереди кидали в них более тяжелый медный пятак. Если кому-то удавалось враз попасть и разбить столбик, все кричали: «Пожар!», и счастливчик забирал весь выигрыш. Если же все промахивались, хозяин самого близко упавшего к столбику пятака разбивал им столбик; и если ему удавалось перевернуть одним ударом все монеты, то опять кричали «Пожар!», и он забирал все. Ну а если не все монеты перевернулись, а так часто бывало, то игроки по очереди били по серебряным монетам своими пятаками, стараясь перевернуть их, чтобы забрать выигрыш.

Не знаю, устояли ли игры нашего детства под натиском покемонов и компьютерных ниндзя. Строгают ли нынешние мальчишки колышки, закрепив их в щелях древних стен, для «шума-гадер», когда и стен-то тех почти уже не осталось. Поэтому прошедшее время – самое надежное. И в том нашем прошедшем времени были яростные бои на самодельных шпагах, навеянные бессмертными мушкетерами Дюма, прыжки друг через друга в легкоатлетической игре с изящным названием «отмерной осел» (достойно возмущения, что эта благородная игра до сих пор не включена в программу летних Олимпийских игр). И, конечно, уличный футбол, куда без него. В ту пору, в середине 50-х, слава Марадоны и Беккенбауэра, Эйсебио и Банишевского, Платини и ван Бастена была еще впереди. Футбольными кумирами моего детства были великие Пеле и Яшин. Мяч был настоящий, мы купили его в складчину и хранили после игры поочередно в разных домах. Играли в стесненных уличных условиях, три на три, в одни ворота, которыми служили любые две отметины, эти матчи на уличном сленге назывались «тыр-пыр», то есть «по-быстрому, наспех». Самый надежный, «сухой» вратарь награждался званием «Яшин дня», а наиболее результативный форвард – «Пеле дня». Стать «Яшиным» я не сподобился ни разу, да меня в ворота и не ставили, только если уж совсем больше некого. А вот звания «Пеле» однажды удостоился, чем горд был несказанно.

Наша память о детстве – лавка древностей. Но они никогда не станут сувенирами, потому что мы в этой лавке – не туристы и не случайные посетители. Мы все еще там, где поэтический мальчик «палочкой по свету гонит свой обруч медный», и, щурясь от слепящего бакинского солнца, мы смотрим ему вслед.