Перечисление званий, наград и общественных достижений Таира Салахова занимает две страницы текста. Но для понимания сути его жизни и натуры достаточно одного слова – художник. Как известно, лучше всего о художнике может рассказать он сам.

Таир Салахов(29 ноября 1928, Баку, СССР — 21 мая 2021, Берлин, Германия)

ВРЕМЯ. Казалось бы, существуют такие незыблемые столпы, как Домье, Энгр, Жерико. И вдруг появляются импрессионисты – Мане, Ренуар, Моне, Ван Гог, все ломают и авторитетов не признают. Их ругают. Но потом и они становятся незыблемыми. И опять появляется новое искусство. И опять его ругают. Но проходит время, и какие-то из новых картин начинают стоить миллионы… Поэтому не стоит торопиться ругать. Нужно дать времени сделать свое дело. Время очищает.

РУБЛЬ. Когда отец приходил с работы, для того чтобы мы, три брата, не баловались и дали ему немного поспать, он приносил нам бумагу, карандаши и устраивал для нас соревнование, кто лучше нарисует. Задавал нам какую-нибудь тему, и мы, выполняя его задание, очень старались – пыхтели, рисовали. Ждали с нетерпением, когда отец проснется и как оценит наш труд. И этот негласный конкурс заставил нас всех рисовать. Что-то он в нас раскрыл. Еще отец клал под чернильницу рубль, и каждый из нас старался получить эти премиальные.

ТЕРПЕНИЕ. В свое время Хрущев громил художников на 30-летие МОСХ в Манеже. А сейчас все эти художники – академики. Многие стали народными. Как научиться вовремя распознать настоящее? У нас в Азербайджане люди всегда были терпеливыми. Например, когда везде искали формалистов – у нас не нашли. Потому что сначала спросили: «Что это такое?» Потом уточнили. А там уже и не нужно стало. Баку – город трудовой, там формалистом быть было очень сложно. Художник как бы непосредственно связан с окружающей средой. Его открытия – в области видения этой жизни.

ТЕРПИМОСТЬ. У каждого времени свои проблемы. Они решаются в науке, экономике, политике и, конечно же, в искусстве тоже. Современная экономика диктует: нужно искусство, связанное с рекламой. Оно должно быть емким, броским – и многие художники решают эти задачи чисто визуально. Другие художники работают на внутренней мелодичной музыке. Есть искусство для души, а есть искусство для глаза. Разница большая. Но и то и другое – искусство. Их нельзя противопоставлять и, наверное, не стоит сравнивать. Нужно быть более терпимыми, просто признать право на другой взгляд, и тогда гораздо меньше будет всякой ерунды.

ГРАФФИТИ. В нашей районной библиотеке работала замечательная женщина-библиотекарь, к сожалению, не помню, как ее звали. Она дала мне книгу и попросила нарисовать иллюстрации к ней. Я не сдавал книгу два месяца – у меня не было еще рисунков к ней. Позднее я узнал, что она всех просила рисовать, но сделали это только несколько человек, в том числе Виктор Голявкин и Тогрул Нариманбеков. Мы познакомились в библиотеке и стали лучшими друзьями. Потом там даже организовали выставку наших рисунков. В 15 лет я пошел работать контролером на бакинский водопровод, но в библиотеку ходил, и с ребятами мы продолжали дружить. Благодаря нашей замечательной библиотекарше, мы знали об импрессионистах и даже «бубнововалетцах». Как-то ночью мы разрисовали весь город: нарисовали прямо на асфальте и стенах палитры и подписали их: Сезанн и Ван Гог. В городе решили, что это орудует диверсионная группа.

КРАСКИ. Однажды в детстве мы залезли в мастерскую к уважаемому живописцу Саламу Саламзаде и выкрали у него краски. И оставили записку: «Знайте, что вас посетили сезаннисты. Мы осмотрели вашу мастерскую и решили, что вам нужно поучиться мастерству у Репина. А пока, за ненадобностью, уносим все ваши краски с собой». Нас быстро поймали, но художник нас простил и время от времени одаривал красками. Мы потом долго дружили с ним. А Дворцу пионеров, где мы занимались в студии рисования, было сделано порицание за то, что нам не дают красок.

ХУДОЖНИКИ. Из всех творческих профессий профессия художника самая самоотверженная. Он сидит один, работает, что-то его гложет, что-то он хочет выразить. Никаких аплодисментов. Потом он берет свою работу и несет на выставку. Там у него ее принимают или не принимают. Если не принимают, он скромно берет свою картину и несет ее домой. И остается без заработка. А может так статься, что лет через 100 эта работа будет признана великой. Художнику нужно ждать, пока не станет ясно, стоит он чего-то или нет. Но ведь можно и не дожить. Поэтому мне кажется, что надо радоваться труду творческого человека.

«С ВАХТЫ». Сначала я два месяца провел в одной компании с рабочими-нефтяниками в Баку, собирал фактуру и делал наброски. Затем мы с моим приятелем Игорем Агаповым долго искали мастерскую – в Суриковском училище их тогда еще не было, и студенты сами искали себе помещения. Потом начался Всемирный фестиваль молодежи и студентов, и дней десять было совсем не до диплома. В общем, дипломную работу – полотно «С вахты» – я написал за неделю. Мы с Игорем поспорили, кто потратит меньше белил. Но он-то писал свою работу на мрачную военную тему, а у меня – море, волны, чайки, облака. Я тогда максимально использовал светлую фактуру холста, стараясь экономить на белилах. Кто из нас выиграл, уже не помню. Но моя картина потом выставлялась на всех крупнейших выставках, вплоть до Международной выставки социалистических стран в 1959 году. О ней много говорили и писали. Она стала чуть ли не символом нового стиля.

ДАЛИ. Я равнодушно относился к творчеству Дали. И вдруг в какой-то момент прозрел. Меня покорила его внутренняя жизнь, жизнь художника. Не театральная, на людях он другой. Я был в Фигерасе, в его музее-театре, и в Кадакесе, в Порт-Лигате. Дали купил маленькую рыбацкую комнату под скалой и начал обустраивать свою жизнь. Постепенно, как соты, он строил свой дом и добрался до верха скалы. Его дом – это его жизнь. У него висело там зеркало, развернутое на окно. Я думал: почему? Оказывается, он с постели видел восход солнца. Представляете, насколько этот человек был художником? Там я понял сюрреализм – откуда истоки этого течения. Они – из нутра. Это о том, что совсем глубоко в человеческой натуре. Некоторые художники даже не решились войти в его дом, чтобы не потерять своего «я». Они боялись силы Дали, я так думаю.

ДВИЖЕНИЕ. К портрету азербайджанского композитора Кара Караева, ученика Шостаковича, я готовился года три. Несколько раз ходил на репетиции балета «Тропою грома», который ставил Караев, делал эскизы. Когда решился к нему прийти, то принес уже готовое решение. Я попросил его надеть что-нибудь светлое. Он выбрал белый свитер и сказал, что его жена Татьяна Николаевна разрешает носить его только по праздникам. И этот белый свитер разрушил все прежние построения. Кара Караев сел на банкетку и уперся подбородком в сцепленные руки. И все сошлось – сильное движение «белого» Караева вправо и черная горизонталь рояля влево, акцентированная резкой красной чертой лежащей на рояле папки. В картине появилась энергия.

ОКНА. Отец перед арестом был первым секретарем Лачинского района в Нагорном Карабахе. 29 сентября 1937 года его сняли с работы и арестовали. А 4 июля 1938 года отца расстреляли. Но мы узнали об этом только в 1956 году, через 19 лет. Нас было пятеро детей в семье. Три брата и две сестры. К нам домой почти никто не заходил, потому что мы были семьей врага народа. Каждый день мы ждали отца, что он вот-вот вернется. Это чувство нас не покидало. Помню, что я все время смотрел в окно с четвертого этажа в ту сторону, куда его увели, и ждал, что он сейчас выйдет из-за угла. Отца реабилитировали посмертно. Он был восстановлен в правах, и моя мама смогла получить персональную пенсию.

ЗАСЛУГИ. Восток всегда был Востоком, а Запад – Западом, это разные миры. Но появились художники, которые сумели найти взаимосвязь. Запад взял восточную миниатюру – и получился такой художник, как Матисс. Или японскую гравюру – и возник Ван Гог. Вот эта взаимосвязь и дает возможность создавать великое искусство. Современные художники соединили Восток с Западом. В этом их заслуга, и это имеет огромное значение. Наше поколение соединило древнее искусство с современным, не подстраиваясь и не подражая, а находя какой-то новый опыт.

АЙДАН. Айдан вообще не хотела быть художницей, она мечтала стать биологом. Ее детские рисунки были замечательные, но она не желала рисовать. Это я ее заставил, отдал насильно в художественную школу. Такая трагедия была. И сейчас я очень счастлив, что моя дочь нашла себя. Я преподавал ей в Суриковском институте, а сейчас Айдан сама там преподает со своими друзьями. Они чувствуют время. Но иначе, чем мы, по-другому…

СТАРЫЙ ГОРОД. В Баку у меня мастерская в Старом городе, я там провожу довольно много времени в году, работаю. Уже пятый год я возглавляю государственную комиссию по выпуску из Академии художеств. Каждый год у нас по 150 выпускников. Я получаю огромное удовольствие от этой работы. Молодежь у нас талантливая, интересная. В академии есть факультеты ковроткачества, металлокерамики, стекла, живописи, графики, скульптуры, там изучают театр, кино, моду, дизайн, архитектурные интерьеры и экстерьеры. Все это создает благоприятную обстановку для творчества. Педагоги там замечательные, современные азербайджанские художники, и уникальная атмосфера. Я был там недавно на защите. Студентка защищает диплом не просто своими рисунками – это арт-событие, праздник под музыку. Приходят родители, сестры, братья. Экзамен – это праздник, а не суд. Выпускается художник, и все радуются.

ШЕМЯКИН. Я не думаю, что Шемякин когда-либо просыпался по утрам с желанием написать плохую картину. Как и каждый из нас, он делал то, что считал правильным. Но кому-то что-то показалось, и он был выдворен из страны. Я побывал у него в Нью-Йорке в 1987 году, и он сказал, что мечтает о выставке в России. На мой вопрос, что бы он хотел показать, он ответил: «Я бы выставил 50 скульптур и 50 полотен живописи». С большими трудностями, но мы это сделали. Надо было преодолеть много инстанций, чтобы выставка состоялась. Где-то отказывали, но где-то к нам прислушались. И выставка состоялась. Это было дело терпения и вопрос тактики. Можно было выйти на улицу и кричать: «Вот, Шемякин, не дают, не пускают!» – и на этом все бы закончилось. А важно было сделать так, чтобы он вернулся.

МИР. Недавно мы с Айдан были в Париже на Всемирной ярмарке современного искусства. Очень много интересного: новые формы, новые подходы, новые материалы. Много поисков, много открытий визуальных. Живопись – это тоже своего рода наука. Наука о культуре и жизни вообще. В мире идут какие-то процессы обновления. И ощущается тревога.

ФОТОГРАФИЯ. Когда в 1965 году я был в Америке в первый раз, в музее Арт-модерн видел два зала, посвященных фотоискусству. Фантастическая фотография! Тогда я впервые понял, что это искусство, и искусство высокое. И сейчас на ярмарках довольно много фотоискусства. Конечно, это художественное отражение мира, но это еще и очень интересные технологии. Допустим, фотография размером со стену. Целое племя людей, покрытых татуировками. Человек 50 или 100. Спиной стоят. Где такое увидишь? Однако художник нашел! Я не знаю, он их расставил или случайно так получилось. Но это в высшей степени интересная фотография.

БАКУ. В Баку идет серьезное строительство мостов, дорог, домов, школ. Я знаю, что многие этого не понимают, потому что город сильно меняется. Я думаю, что, как и с новым искусством, просто нужно время и терпение. Мир не может существовать не обновляясь, иначе он зачахнет.