ЛичностиПарижский фоторепортер Александра Кремер-Хомасуридзе родилась в Москве, жила в Баку, где училась в школе изобразительных искусств. В 1989 году Александра уехала во Францию, где закончила престижные парижские школы фотографии Efet и Iris. В начале лета в Москве она представила фотоальбом Life Music c фотографиями знаменитых классических музыкантов, показанных с неизвестной зрителям закулисной стороны. Истории нескольких фотографий она рассказала специально для журнала «Баку».
«Навсегда запечатлеть страсть, восторг, упоение, негодование и любовь на вдохновенных лицах, почувствовать и испытать этот полет в небо и падение в бездну, этот экстаз души и тела, который и называется музыкой…»
2007 г. Монтрё. Темирканов
Съемки Юрия Темирканова – это тот редкий случай, когда мне удается совместить приятное с полезным.
Преданнейший помощник, верный друг и поклонник маэстро Марина Стонс сообщила мне на мой запрос, что ближайшие гастроли пройдут по Швейцарии и что если мне в сотый раз надо – то я very welcome. Конечно, мне было надо! Поснимать Юрия Хатуевича – большая радость и привилегия, он ведь один из гениальных музыкантов, которых природа наградила плюс ко всему еще и фотогеничностью, хорошим настроением и блистательным юмором.
Маэстро разрешил мне фотографировать сидя в оркестре.
В перерывах – кавказское гостеприимство его артистических.
Снимаю после репетиции – перед концертом. Маэстро, как всегда, отдыхая, контролирует ситуацию, позволяя нам с Мариной верещать, судачить, болтать, пить чай, листать газеты, сплетничать обо всем на свете.
Внутренняя сила Темирканова такова, что при тихой речи, гостеприимстве и любезности, когда надо сосредоточиться перед концертом – один поворот головы, один молчаливый взгляд – и нас, болтушек, как ветром сдуло!
В интервью, которое он мне дал в Монтре, есть слова, очень близкие мне по духу.
«…У меня есть друзья художники, я им всегда так завидую! Думаю, какое счастье: пошел сел в мастерскую, закрыл дверь, открыл бутылочку вина, сел за холст…
И вот сидишь себе, творишь, и не волнует тебя то, что по телевизору показывают. Это огромное счастье, когда ты распоряжаешься своей жизнью».
2008 г. Париж. Озава
Сейджи Озава – последний из могикан, небожитель. Снимать его я даже не пыталась. Конечно, я видела его на дне рождения Ростроповича в Елисеевском дворце в Париже и в Букингемском в Лондоне, но что он видел меня – шансов не было! После очередных съемок возвращаюсь домой, рассказываю о сделанном и желаемом Маше Янушевской, прекрасной виолончелистке, ученице Ростроповича. И вдруг:
— Ой, в городе Озава, хочешь его поснимать? Он в Бастилии репетирует!
— Шутите, моя дорогая?
— Совсем нет, мама моего ученика – его правая рука. Я попрошу. Он же душка, он разрешит!
Я в шоке, но теперь меня уже не остановить! Утром мне дают координаты кого-то, кто, к сожалению, в отъезде, но который обязательно предупредит кого-то, кто тоже кого-то предупредит, который пропустит или выпишет пропуск…
Не думала, что в моем собственном городе мне так трудно будет попасть за кулисы Оперы Бастилии! Прорваться через воистину тюремные заслоны было недостаточно, впереди оказались лабиринты коридоров, ведущие вверх и вниз лестницы, заканчивающиеся закрытыми дверьми.
Ниоткуда – десятки людей в белых халатах, заляпанных чем-то красным! «Массовка!» – пришло в голову спасительное объяснение.
Сижу в зале, тишина – не щелкнуть, шевелиться нельзя – стулья скрипят, на сцене темно, в оркестровой яме темно. Свет только от пюпитра.
Даже на очень низкой скорости снимать невозможно, Озава слишком подвижен. Да еще как крикнет: «Silence (тишина)!» – не «банзай!», конечно, но тоже страшновато!
Сижу плачу! Еле попала и на тебе!
Перерыв! Озава убежал! Хожу слежу, аппарат прячу, ищу лучший ракурс, вышла, нашла артистическую, нашла дорогу обратно, стою у оркестровой ямы, думаю, грущу о тяжелой доле фотографа!
Вылетает Озава, бежит к пульту, музыкантов еще нет, разговаривает сам с собой и…
— Hi, Александра! Ты все еще получаешь удовольствие от фотографирования старого японского дирижера?
На меня напал столбняк! Стою молчу! Потом говорю единственную дурацкую фразу, которая приходит мне в голову: «За то у Вас такие красивые волосы!»
— Сейджи, а можно мне поснимать в артистической? – очнулась я.
— В артистической??? Только для Вас, мадам!
Бегает по артистической, бросает все на пол, ни на секунду не останавливается, на ходу решая музыкальные вопросы, повсюду разбросал какие-то зеленые бумажки, которые приклеились ко всему, чему могли. Одевается. Из ванной по порядку вылетают вещи, туфли, знаменитые красные носки, он сам в красных носках!
На черно-белую пленку это не запечатлеть! Становится понятно, почему этому 70-летнему человеку под силу дирижировать по всему миру – бесконечно артистичен, эмоционален, талантлив!
Вылетаем из артистической, 2 часа ночи, бежим по коридорам, перед выходом на дождливую улицу надевает огромную лыжную куртку и тут… на меня опять нападает столбняк, внутренний стоп, неизжитый комплекс советского человека, не дающий мне окликнуть и сфотографировать Озаву – этого маленького японского дирижера, перед талантом которого преклоняется весь мир, этого хрупкого человека с роскошной седой шевелюрой, в огромной лыжной куртке, на которой большими красными буквами написано: RED SOСKS – «Красные носки».
1997 г. Гштаад. Десятников
Неповторимый маэстро Менухин завещает дело своей фестивальной жизни – Гштаадский музыкальный фестиваль, моему мужу Гидону Кремеру.
Мне, обожающей бакинскую жару и соленое море, предстоит провести лето на зеленом швейцарском лугу.
Гидон играет по три концерта в день, попутно перелетая с горки на горку и решая административно-творческие вопросы.
Ребенок бегает за коровами и пытается полакомиться улитками, в изобилии ползающими в нашем саду.
Я с фотоаппаратом охочусь на музыкантов.
К счастью, это как раз время открытия Гидоном для себя и других музыки аргентинского композитора Астора Пьяццоллы, в воздухе попахивает танго.
А где есть танго Пьяццолла–Кремер, там всегда можно добавить – Леонид Десятников.
Леня – неотделимая творческая вдохновляющая всех проектов Кремера–Пьяццоллы.
Это его питерский сарказм мы слышим в обработанной им Maria de Buenos Aires, и в «Восьми временах года» Вивальди–Пьяццоллы, и в танго «Утомленные солнцем».
Тем же летом Леня представляет в Гштааде посвященный Гидону опус «Как старый шарманщик».
Репетиции и концерты проходят во всех швейцарских церквушках сразу. Настроение рабоче-удушливое, а на самом деле снобистски-местечковое. Авангардно настроенному Гидону явно не по пути с швейцарским нейтралитетом. Ситуацию скрашивает присутствие талантливых и верных друзей-музыкантов. Десятников – из их числа.
Я пытаюсь зафиксировать на пленку все и всех – для истории.
Десятников – одна из самых сложных «моделей».
Фотографировать его – сплошное удовольствие.
Он стесняется, интеллигентно отмахивается, отшучивается, язвит.
Вдруг резко замолкает и смотрит мне прямо в объектив, глаза, душу…
«Если бы я не был музыкантом, то был бы святым», – сказал он мне в интервью. Мой любимый портрет Десятникова – об этом.
1992 г. Санкт-Петербург. Кремер и Башмет
Разрешите не поверить той даме, которая скажет, что ей не нравится Юра Башмет!
1992 год, корабль Mermose, известный музыкальным фестивалем на борту.
Концепция: знаменитые богатые пассажиры общаются со знаменитыми бедными музыкантами. Репетиции под гул мотора, дискуссии и советы меломанов. Бессменный руководитель фестиваля Андре Борош, о котором можно сказать, что это тот тип людей, который в вертящуюся дверь заходит после тебя, а выходит перед тобой. Бриллианты, вечерние платья, пот и ноты, часами напрягающий small talk с швейцарцем справа и французом слева.
Средиземное море, репетиции, концерты, публика, от которой не скрыться, жара, качка, тошнота… Башмет в белом костюме… несет мне… красный… холодный… арбуз!
С тех пор прошло 15 лет, сделаны тысячи снимков по всему миру, на всех фестивалях, во всех знаменитых залах.
Моя самая благодарная «модель»: харизматичен, артистичен, всегда готов к эксперименту.
Как-то на репетиции «концерта на троих Шнитке» (Кремер, Башмет, Ростропович) дирекция петербургского Большого зала филармонии запретила мне снимать. Чтобы подбодрить меня, Юра написал разрешение на съемку: «Шурик, каждый твой щелчок для меня счастье. Короче, фотографируй меня, когда хочешь, где хочешь и в любых позах…»
Я не замедлила воспользоваться, и на свет появилась та исключительная фотография, где Кремер играет на альте у Башмета, а Башмет – на скрипке у Кремера – на брудершафт!
Из интервью: «Я не представляю себя в другом деле. Наверное, я был бы в попсе. А в детстве я знал, что буду «Менухиным» и знаменитым. Мне в детстве снился сон. Около 18 лет мне было: я еду на машине, лето, открытое окно, черного цвета машина. Я в белой рубашке с закатанными рукавами. Я еду и знаю, что я знаменит. Еду откуда-то. Может, из Москвы во Львов. Знаменитым я стал, но так ни разу и не поехал в белой рубашке, в черной машине из Москвы во Львов».
